МОСКВА
ПОЭЗИЯ
ПОТОК
Я в столице – маленький человек. Человек и Поэт. Мне бывает тесно и свободно. Мне бывает быстро и по-разному. Я люблю, когда можно вздохнуть полной грудью. Я люблю, когда можно вздохнуть. Я люблю, когда можно. Я люблю. Я.
куратор проекта: Настасья Явцева
Как сотни ног, оставившие тропы.
Как провода, оставившие связи.
Мы есть система слов и перетоков,
Трансляторы без кода и без фразы.
Мы — вечно современное искусство.
Мы — встроенность в бетон и образ жизни.
Мы — стройка, имитация и мусор,
Сентябрьские жестяные листья.
В дополненной реальности — прореха.
В асфальте — пруд с размокшими бычками.
В генплане — пункт, где с рельсов можно съехать,
Покуда всё просчитано за нами
Верней за нас, вернее перед нами,
Вернее как параметр в настройках,
Настройках личностных и коммунальных,
Доступных в терминалах лишь поскольку
Есть саги об изнанках и фасадах,
Есть стяжки, сохраняющие разум.
Есть что-то безнадежное в двадцатых,
В которых город насмерть перевязан.
И знаки отсылают к тем же знакам,
Витрины — к вывескам, а вывески к витринам,
И каждый — уникально-одинаков,
Застрявши в своей точке паутины.
Как сотни ног, оставившие тропы.
Как провода, оставившие связи.
Мы есть система слов и перетоков,
Трансляторы без кода и без фразы.
Мы — вечно современное искусство.
Мы — встроенность в бетон и образ жизни.
Мы — стройка, имитация и мусор,
Сентябрьские жестяные листья.
В дополненной реальности — прореха.
В асфальте — пруд с размокшими бычками.
В генплане — пункт, где с рельсов можно съехать,
Покуда всё просчитано за нами
Верней за нас, вернее перед нами,
Вернее как параметр в настройках,
Настройках личностных и коммунальных,
Доступных в терминалах лишь поскольку
Есть саги об изнанках и фасадах,
Есть стяжки, сохраняющие разум.
Есть что-то безнадежное в двадцатых,
В которых город насмерть перевязан.
И знаки отсылают к тем же знакам,
Витрины — к вывескам, а вывески к витринам,
И каждый — уникально-одинаков,
Застрявши в своей точке паутины.
Этот город закован в годичные дорожные кольца.
И с каждым кругом он видит всё меньше солнца.
Фасады красивы и вечные огни ярки,
Постоянны ярмарки и всем подарки.
И под арки прячется молодёжь.
За кладкой не скроешь ложь:
За фасадом трещины, как и в масках на лицах.
Ведь не зря этот город зовётся столицей.
Как хамелеон сменяет окрас,
Каждый меняет роли из нас.
Осьминожьими щупальцами тянутся ветки метро.
И то, что в вечности пребудет, тут не мертво.
Москва никогда не спит. И это истина.
Здесь спешка вечна и всё доступно,
И если нужен способ дойти до ступ – на,
Держи. Всё очень просто – всех пе-ре-ме-лет...
Как остаться целым в течение стольких лет?
Каждый житель – пешка, что вряд ли дойдёт до другого края доски.
Но стремится свить гнёздышко в качестве спасения от тоски.
На все соцпроблемы – привычка превращаться в Я/Мы.
Но не исправить этим событием дорожные я-мы.
И как не помянуть Большого Брата?
Пусть по реке плывут жёлтые утята…
Хочется, чтобы не было ничего про нули,
И мы бы просто все взяли и обнялись.
Но придётся слиться с фоном ночью во дворе-колодце,
Сокрытом внутри двора-колодца, изображая тихоходца,
И смотреть на звёзды. И исчезнет шум города моментально.
Лишь придёт осознание, что всё здесь и сейчас, и оно реально.
Её земля за века кровью напитана.
Шум города всё нарастал и стал
Привычен, как и в глазах сталь.
Этот город закован в годичные дорожные кольца.
И с каждым кругом он видит всё меньше солнца.
Фасады красивы и вечные огни ярки,
Постоянны ярмарки и всем подарки.
И под арки прячется молодёжь.
За кладкой не скроешь ложь:
За фасадом трещины, как и в масках на лицах.
Ведь не зря этот город зовётся столицей.
Как хамелеон сменяет окрас,
Каждый меняет роли из нас.
Осьминожьими щупальцами тянутся ветки метро.
И то, что в вечности пребудет, тут не мертво.
Москва никогда не спит. И это истина.
Здесь спешка вечна и всё доступно,
И если нужен способ дойти до ступ – на,
Держи. Всё очень просто – всех пе-ре-ме-лет...
Как остаться целым в течение стольких лет?
Каждый житель – пешка, что вряд ли дойдёт до другого края доски.
Но стремится свить гнёздышко в качестве спасения от тоски.
На все соцпроблемы – привычка превращаться в Я/Мы.
Но не исправить этим событием дорожные я-мы.
И как не помянуть Большого Брата?
Пусть по реке плывут жёлтые утята…
Хочется, чтобы не было ничего про нули,
И мы бы просто все взяли и обнялись.
Но придётся слиться с фоном ночью во дворе-колодце,
Сокрытом внутри двора-колодца, изображая тихоходца,
И смотреть на звёзды. И исчезнет шум города моментально.
Лишь придёт осознание, что всё здесь и сейчас, и оно реально.
Её земля за века кровью напитана.
Шум города всё нарастал и стал
Привычен, как и в глазах сталь.
Суровая, благородная дама грязно-кирпичного цвета
Со странными, но родными чертами лица.
В летней жаре раскалённая, без дуновений ветра,
Когда всё должно быть в снегу, она холодна и грязна.

Она вся такая — от серого гула панелек,
От пьяных криков подъездных своих жильцов,
До мерного шума на сонных центральных аллеях.
Мать приёмных детей, супруга сбежавших отцов.

А вы видели звёзды Кремля с лестницы дома Пашкова?
Когда перед вами струится поток, из стали стекла и колёс,
Захлебываясь, ревут подгоняемые моторы,
Боровицкая площадь, как устье реки, обогнувшее старый утёс.

На это взирает, сжимая свой крест, трёхсоттонный Владимир,
Не в силах отнять свой безмолвный бронзовый взгляд.
За домами Волхонки сверкает Христос – Спаситель,
Сохраняя в себе каждый рассвет и закат.

Сползая по карте, упрёмся в бетонные соты,
От сталинского ампира к серым панельным домам,
Здесь по ночам неохотно, но гаснут окна,
Над ставшим парковкой асфальтом любого двора.

За ними идут десятки жилых массивов
Безликих спальников с разным числом этажей.
Здесь по ночам все знают, где купить пиво,
А днём в местные пыльные скверы выводят детей.

Громоздятся убитые туши – торговые центры.
И пустырь, где играли в футбол, отряжают под новый храм.
В этом мире летом сгорают недели чьего-то детства,
Так два кольца, а за МКАДом плиту тянет в небо кран.

Где бригады гостей в спецовках и жёлтых касках,
Рвут резину столицы для свежих её москвичей.
Возводя к небу башни в новых простывших квадратах,
Под взглядом тупым вездесущих стай голубей.

Этот город живёт, каждым метром, дай только повод.
Этот город заманит, для каждого есть свой крючок.
Это страсть, это стать, это соль, оголённый провод,
Это ещё не Москва, это просто её пролог.
Ты в мою колыбель
Положила свист шин,
И промозглый апрель,
И сопенье машин.
Я сбегаю, как кот,
Что нашкодил едва.
И не нужен мне тот,
Кем ты видишь меня.
Я твоё «ми-мо-му»,
Твой разброд фонарей
Променяю, смогу,
На волненье морей.
Чтоб потом, перед сном,
Закрывая глаза,
Тебя видеть, мой дом,
Тебя слышать, Москва.
И дышать, как в бегах,
Глотать воду, давясь,
И с тоской вспоминать
Твою сырость и грязь.
И за каждой волной,
За блесной маяка,
Чуять хрип городской,
Видеть башен бока.
И срывать, как в бреду,
Как болячку с руки,
Суету, маяту,
И клеймо «земляки».
Но, постигнув покой
Смуглых южных людей,
Не спеша, не впервой
Возвратиться к тебе.